https://sputnik-ossetia.ru/20260901/sergey-markedonov-konflikt-yuzhnoy-osetii-i-gruzii--uzhe-davno-delo-rossii-i-zapada-40848893.html
Сергей Маркедонов: конфликт Южной Осетии и Грузии – уже давно дело России и Запада
Сергей Маркедонов: конфликт Южной Осетии и Грузии – уже давно дело России и Запада
Sputnik Южная Осетия
Олег Джагаев, Sputnik 01.09.2026, Sputnik Южная Осетия
2026-09-01T11:05+0300
2026-09-01T11:05+0300
2026-09-01T11:05+0300
южная осетия
россия
политика
грузия
интервью
армения
азербайджан
кавказ
https://cdnn1.img.sputnik-ossetia.ru/img/07e5/04/09/12063964_0:8:3073:1736_1920x0_80_0_0_5be97a9b47fd621156d70fb67bed778f.jpg
Олег Джагаев, SputnikНа прошлой неделе Южная Осетия отпраздновала очередную годовщину признания независимости республики Россией. Уже 18 лет жители республики видят мирное небо над головой и спокойно ложатся спать, не боясь проснуться от звуков артиллерийской канонады. О том, как стабильная обстановка в Южной Осетии влияет на общее состояние Южного Кавказа, почему Тбилиси категорически не хочет считаться с интересами Цхинвала и какие стратегические задачи преследует в регионе Россия, Sputnik подробно побеседовал с российским политологом-международником, специалистом по этнополитическим процессам, проблемам национализма и нациестроительства, конфликтам на постсоветском пространстве и европейской безопасности, кандидатом исторических наук Сергеем Маркедоновым. – Сергей Мирославович, что значит стабильность Южной Осетии для Южного Кавказа в целом? В чем сегодня заключается основной смысл понятия "стабильность" применительно к Южной Осетии? – Понятие стабильности, если применять его к Южной Осетии, на мой взгляд, менялось с годами. Даже если мы возьмем 18-летний период с момента признания независимости республики Россией до сегодняшнего дня, то мы увидим, что изначально стабильность понималась просто как отсутствие боевых действий, то есть нужно было достигнуть военной безопасности, а потом уже говорить обо всем остальном, но по прошествии этих 18 лет она стала восприниматься как нечто гораздо большее. Когда исчезло чувство постоянного ожидания крупномасштабного вооруженного столкновения, которое были присуще началу 1990-х гг. или периоду 2004-2008 гг., когда Тбилиси предпринимал против Цхинвала конкретные действия, будь то обстрелы, перекрытие транспортных коммуникаций и т.д., исчезло и прежнее понимание стабильности. Стабильность стала пониматься не только как военная безопасность, но и как устойчивость государственных институтов, экономическая жизнеспособность, социальная сплоченность, справедливость и т.д. Пришло понимание того, что долгосрочная стабильность государства не может строиться исключительно на военно-силовой составляющей, которая хоть и имеет важное значение, но не является единственной. И здесь возник вопрос: стабильность – это просто неизменность или же развитие? Стабильность стала восприниматься как предусловие для развития, и вот как раз с этим – переходом от ощущения военной безопасности к развитию – у Южной Осетии, к сожалению, возникли проблемы. Мне кажется, что сегодняшние процессы, происходящие в Южной Осетии – это и досрочные выборы, и появление в республике Марата Камболова – представляют собой попытку перейти к парадигме развития, чтобы качественно работали и государственные институты, и контакты с Россией, чтобы люди не только уезжали, но и оставались в республике. На мой взгляд, именно этот круг вопросов сейчас вышел на первый план в Южной Осетии. – Если говорить о стабильности в Южной Осетии, невозможно не затронуть отношения с Грузией, которые напрямую формируют региональный контекст безопасности и доверия. На ваш взгляд, как текущее состояние грузино-осетинских отношений влияет на перспективы устойчивого мира на Южном Кавказе? И может ли локальная стабильность в конфликте Южной Осетии и Грузии иметь некий мультипликативный эффект для всего региона? – Мультипликативный эффект, конечно, есть и будет, потому что время, когда грузино-осетинский конфликт был делом исключительно Тбилиси и Цхинвала, уже достаточно давно прошло, и случилось это даже не в 2008 году, а еще раньше. Этот конфликт, понятное дело, касается отношений России и Грузии, а если говорить шире, то и отношений России с Западом, НАТО, потому что во многом Грузия стала форсировать эту евроатлантическую интеграцию, объясняя это нерешенностью осетинской проблемы.Если говорить непосредственно о грузино-осетинских отношениях, то какие-то официальные контакты между Цхинвалом и Тбилиси ограничены Женевскими дискуссиями. И вроде бы недавно прошел 67-й раунд этих дискуссий, где все участники отметили важность их проведения, однако, по сути, ключевой вопрос, который в этом формате обсуждается, а именно подписание соглашения о неприменении силы, до сих пор не решен. Говоря об отношениях Цхинвала и Тбилиси, важно также упомянуть один очень любопытный эпизод, связанный с грузинским оппозиционным деятелем Николозом Гварамией. На днях он заявил, что Грузии надо пересмотреть подходы к Абхазии, и даже вспомнил Никола Пашиняна (премьер-министра Армении – ред.), отказавшегося от Карабаха, произведя эффект разорвавшейся бомбы. Внутри страны его сразу же обвинили в предательстве, пашинянстве и т.д., но самая интересная деталь, на которую мало кто обратил внимание, – это то, что Гварамия львиную долю интервью посвятил Абхазии, ничего при этом не сказав о Южной Осетии. И такой подход, между прочим, для Грузии весьма типичен. Там время от времени возникает некий дискурс об уступках Абхазии, но при этом о Южной Осетии сохраняется какой-то молчок. Раз за разом на новых исторических этапах грузинские интеллектуалы считали и продолжают считать осетинский формат и фактор менее важным. И мне кажется, пока это препятствие не будет преодолено, настоящий диалог между Цхинвалом и Тбилиси вряд ли возникнет. А то, что этот диалог состоится – это факт. Вопрос в том, когда и насколько критична будет задержка в этом процессе. Кроме того, на мой взгляд, полноценный разговор невозможен, если в нем будут участвовать только Тбилиси и Москва. Представление, согласно которому ребята из "Грузинской мечты" поедут в администрацию президента России и порешают вопросики, является некоторым упрощением. Без полноценного диалога с участием Южной Осетии и Абхазии вряд ли что-то получится. – Сергей Мирославович, как вы считаете, с чем связана такая позиция Тбилиси? Почему Грузия смотрит на Абхазию, грубо говоря, более серьезным взглядом, а Южную Осетию игнорирует? – Южная Осетия и Абхазия – это все-таки очень разные проекты. Эксперты, политики, участники все тех же Женевских дискуссий называют их через запятую, но это очень разные истории. Такое отношение в Грузии к осетинам, наверное, отчасти связано с их лучшей интеграцией в грузинское общество. Если мы возьмем Грузинскую ССР последних лет существования СССР, то ведь осетин за пределами Южной Осетии проживало даже больше, чем внутри нее. При этом в Грузии у осетин была достаточно большая община, чего нельзя было сказать об абхазах. То есть у грузин было понимание, что осетины вроде близки и понятны, с абхазами же у них (грузин – ред.) существовала большая дистанция. И вот это представление грузин о том, что с осетинами им проще, создает иллюзию того, что достаточно просто вспомнить немножко прошлое, и все пойдет, все наладится. Не думаю, что это тот вариант, который возможен. Грузинские интеллектуалы и политический класс, мне кажется, с трудом понимают и адекватно оценивают те изменения, которые произошли в грузино-осетинских отношениях за период после распада Советского Союза. Это, кстати, касается не только отношений между такими субъектами, как Грузия и Южная Осетия, а в целом отношений между грузинами и осетинами. К примеру, когда я приехал в Южную Осетию в 2004 году, многие жители республики говорили мне о том, что они думали и надеялись, что Грузия со времен правления Звиада Гамсахурдии поменялась. Однако тот год показал, что это не так. И мне кажется, что эта психологическая травма Южной Осетии 2004 года, недооцененная на самом деле до сих пор, стала причиной событий августа 2008 года. И то, что в Грузии до сих пор не меняется фундаментальное отношение именно к осетинам, а даже не к Южной Осетии как таковой, играет очень трагическую роль. Чем быстрее придет понимание того, что нужно разговаривать на новых условиях, а не на тех, которые были при дедах-прадедах, тем быстрее начнется диалог, который хоть и не будет простым, но будет очень важен.– Если говорить о роли России, то, если до августа 2008 года она выступала просто неким союзником Южной Осетии, то после него она уже стала главным гарантом безопасности Южной Осетии и Абхазии. Что вы можете сказать о роли России в поддержании стабильности в регионе и какие стратегические интересы она преследует при этом?– Стратегический интерес России на Кавказе – это, собственно говоря, безопасность своих южных рубежей, своего соседства. В этом смысле российская политика очень сильно отличается от всех внешних игроков. И дело не в том, что она (политика России – ред.) лучше, чем у других, речь идет о другом. Просто для США Кавказ – это часть более крупных пазлов, где еще есть центрально-азиатская часть, ближневосточная и т.д. Для России же Кавказ – это непосредственно соседство и не просто соседство, а братство. Нас (Россию – ред.) ругают за имперскость и прочие вещи. Но даже если мы строго посмотрим на межгосударственные границы, возникшие после распада СССР, как можно отделить Южную Осетию от Северной, которая входит в состав России? Поэтому когда возник грузино-осетинский конфликт, Россия смотрела на него не только через геополитическое измерение, но и через внутриполитическое измерение. Потому что для России Кавказ – это совсем не то, что для США или того же Китая. Для России Кавказ является частью, в том числе, и внутренней политики. Если говорить чисто о южноосетинском направлении, то роль Москвы в конфликте Цхинвала и Тбилиси, конечно, менялась в течение лет. Долгое время Россия смотрела на Южную Осетию и ее проблемы с определенной эмпатией, но при этом пыталась играть роль арбитра и дистанцироваться, балансировать аккуратно между Сухумом, Цхинвалом и Тбилиси. Однако, когда в начале 2000-х гг. началась разморозка конфликта, когда Россию начали пытаться вытеснить из региона, она, конечно, не могла на это смотреть спустя рукава. И этим и было во многом продиктовано решение о признании независимости Южной Осетии и роли гаранта ее безопасности. – Свои интересы на Южном Кавказе имеет не только Россия, но и Евросоюз, США, Турция, Иран и другие внешние игроки. При этом мы видим, насколько позиции России и других акторов в регионе отличаются. На ваш взгляд, как конкуренция Запада, России, а также влияние в регионе Турции и Ирана может изменить баланс сил на Южном Кавказе? – Если мы рассматриваем ситуацию на Кавказе только в геополитическом разрезе, то она, конечно, сложнее, чем просто конфликт России и Запада. Было время, когда этот формат, который можно назвать региональным ремейком Холодной войны, действительно существовал, однако сейчас все гораздо сложнее. Потому что сегодня мы видим, к примеру, позицию Турции, которая не всегда совпадает с позицией Запада. Мы также видим определенные, так сказать, бодания Турции с Францией, США и т.д. Мы видим, как США заметно усилились на армяно-азербайджанском направлении, как они пытаются предстать главными миротворцами, позиционируя свой логистический проект TRIPP (маршрут Трампа во имя мира и процветания – ред.) не просто как логистику транспорта, а как некий ключ к решению застарелого армяно-азербайджанского конфликта. Если говорить про Иран, то он, конечно, сейчас очень сильно занят противодействием американским устремлениям, но, надо сказать, не забывает о Южном Кавказе и при удобном случае напоминает, что этот якобы логистический проект TRIPP весьма сильно вредит иранским интересам. И Иран, кстати говоря, с опаской смотрит на укрепление тюркского тандема Турции и Азербайджана, потому что там исторически очень сложные отношения. Главный риск на Южном Кавказе, на мой взгляд, заключается в том, что сейчас там происходит мультипликация разных конкуренций, в том числе и не очень подвязанных непосредственно к самому региону. К примеру, возьмем Китай – еще пять лет назад мы упоминали его в контексте Южного Кавказа через запятую, сегодня же у него три соглашения с Грузией, Арменией и Азербайджаном, и он продолжает наращивать эти контакты. Нечто похожее можно сказать и об Индии и Пакистане.Поэтому основной риск, связанный с будущим Южного Кавказа, заключается в этом наслаивании разных конкурирующих проектов. Какой из этой ситуации выход? Прежде всего, сами страны региона должны как-то понимать свою значимость и субъектность. Конечно, хорошо, что есть всякие фоновые игроки, но странам Южного Кавказа самим нужно навести порядок в своем саду-огороде. – Южный Кавказ – это не только Южная Осетия, Абхазия и Грузия, это еще Азербайджан и Армения с их неоднозначной в последнее время политикой. Как вы думаете, какие механизмы посредничества и гарантии могли бы быть приемлемы для выработки общей стратегии мира с учетом интересов всех сторон? – Как мы видим, прежние механизмы ушли в прошлое. Больше нет той же Минской группы ОБСЕ, она официально прекратила свое существование. Азербайджан выиграл военное противостояние с Арменией, поэтому перестал нуждаться в России. Армения проиграла и тоже перестала нуждаться в России как в модераторе. Однако нужно понимать, что и Баку, и Ереван не перестали нуждаться в Москве как в экономическом партнере. Честно говоря, я бы также не выбрасывал и вопросы безопасности – в Азербайджане и Армении как-то поспешили посчитать неважным проекты с российским участием. Как все это можно урегулировать? На мой взгляд, нужно думать прежде всего о своих национальных интересах, а не пытаться представить свою страну частью некоего глобального плана. А когда ты думаешь о себе, ты должен рассчитать свои ресурсы, смотреть, что делают твои соседи, и уже в этом ключе что-то выстраивать. Наверное, так можно выйти на какое-то достойное решение. – Сергей Мираславович, на ваш взгляд, как Россия будет выстраивать свою политику на Южном Кавказе в зависимости от дальнейшего развития ситуации в Грузии, Армении и Азербайджане? – Сейчас мы видим, что Кавказ не является самым главным направлением внешней политики России даже на постсоветском пространстве, не говоря уже в целом о глобальном. Конечно, на политику России на Южном Кавказе влияет ситуация по Украине. Она, конечно, не на все вопросы дает ответы, но какая-то позитивная для России динамика специальной военной операции повлияет на многое. Говоря о Грузии, я бы не стал утверждать, что там полностью возобладала прагматика. В Грузии есть люди, которые прагматично не думают и не мыслят, таких довольно много. Даже на выборах примерно треть избирателей голосовала за условного коллективного Саакашвили. Я думаю, поэтому Ираклий Кобахидзе (премьер-министр Грузии – ред.) и компания не форсируют диалог с Россией, хотя он очевидно назрел. То же самое происходит и в Армении. Пашинян получил 49% или, пускай будет, 50%, сформировал однопартийное правительство. Но означает ли эти 50% – абсолютную поддержку всего общества Армении? Почему, если Пашинян так уверен в своей поддержке, он открывает эти уголовные дела по отношению к бывшим и нынешним президентам и депутатам? Значит, есть неуверенность. Поэтому я бы не зарекался от разных вариантов. И здесь, мне кажется, ключевая задача России – быть готовым к разным вариантам. При этом, конечно, многое зависит не от просто реактивности, а определенной проактивности, того, что Россия может предлагать. А предлагать она может не идеализированное партнерство, а партнерство, выгодное именно с точки зрения соседства, а не каких-то абстрактных глобальных тем. Такие установки, на мой взгляд, можно было бы транслировать, и они могли бы найти понимание не обязательно даже у руководителей каких-то кавказских государств, а у тех людей, представителей политического класса, для которых их страны и перспективы развития не являются пустым звуком.
https://sputnik-ossetia.ru/20260625/moskva-stavit-na-predskazuemost-markedonov-o-smene-vlasti-v-yuzhnoy-osetii-39739888.html
https://sputnik-ossetia.ru/20260822/vazagov-saakashvili-s-samogo-nachala-pytalsya-razrushit-peregovornyy-protsess-po-yuzhnoy-osetii-40662908.html
https://sputnik-ossetia.ru/20250826/chem-pokhozhi-i-kak-otlichayutsya-konflikty-v-yuzhnoy-osetii-i-kosovo-obyasnyaet-sergey-markedonov-34763838.html
https://sputnik-ossetia.ru/20260823/tekhnicheski--da-ekspert-otsenil-veroyatnost-udarov-irana-po-bazam-ssha-v-evrope-40651541.html
https://sputnik-ossetia.ru/20260723/kak-obmanuli-tseluyu-stranu-kotoraya-tozhe-zakhotela-v-evropu-40205219.html
https://sputnik-ossetia.ru/20260702/podgotovka-k-konfrontatsii-ekspert-obyasnil-tseli-turne-fon-der-lyayen-v-zakavkaze-39859136.html
россия
грузия
армения
азербайджан
кавказ
Sputnik Южная Осетия
media@sputniknews.com
+74956456601
MIA „Rossiya Segodnya“
2026
Sputnik Южная Осетия
media@sputniknews.com
+74956456601
MIA „Rossiya Segodnya“
Новости
ru_OS
Sputnik Южная Осетия
media@sputniknews.com
+74956456601
MIA „Rossiya Segodnya“
Sputnik Южная Осетия
media@sputniknews.com
+74956456601
MIA „Rossiya Segodnya“
южная осетия, россия, политика, грузия, интервью, армения, азербайджан, кавказ
южная осетия, россия, политика, грузия, интервью, армения, азербайджан, кавказ
На прошлой неделе Южная Осетия отпраздновала очередную годовщину признания независимости республики Россией. Уже 18 лет жители республики видят мирное небо над головой и спокойно ложатся спать, не боясь проснуться от звуков артиллерийской канонады. О том, как стабильная обстановка в Южной Осетии влияет на общее состояние Южного Кавказа, почему Тбилиси категорически не хочет считаться с интересами Цхинвала и какие стратегические задачи преследует в регионе Россия, Sputnik подробно побеседовал с российским политологом-международником, специалистом по этнополитическим процессам, проблемам национализма и нациестроительства, конфликтам на постсоветском пространстве и европейской безопасности, кандидатом исторических наук Сергеем Маркедоновым.
– Сергей Мирославович, что значит стабильность Южной Осетии для Южного Кавказа в целом? В чем сегодня заключается основной смысл понятия "стабильность" применительно к Южной Осетии?
– Понятие стабильности, если применять его к Южной Осетии, на мой взгляд, менялось с годами. Даже если мы возьмем 18-летний период с момента признания независимости республики Россией до сегодняшнего дня, то мы увидим, что изначально стабильность понималась просто как отсутствие боевых действий, то есть нужно было достигнуть военной безопасности, а потом уже говорить обо всем остальном, но по прошествии этих 18 лет она стала восприниматься как нечто гораздо большее.
Когда исчезло чувство постоянного ожидания крупномасштабного вооруженного столкновения, которое были присуще началу 1990-х гг. или периоду 2004-2008 гг., когда Тбилиси предпринимал против Цхинвала конкретные действия, будь то обстрелы, перекрытие транспортных коммуникаций и т.д., исчезло и прежнее понимание стабильности. Стабильность стала пониматься не только как военная безопасность, но и как устойчивость государственных институтов, экономическая жизнеспособность, социальная сплоченность, справедливость и т.д. Пришло понимание того, что долгосрочная стабильность государства не может строиться исключительно на военно-силовой составляющей, которая хоть и имеет важное значение, но не является единственной.
И здесь возник вопрос: стабильность – это просто неизменность или же развитие? Стабильность стала восприниматься как предусловие для развития, и вот как раз с этим – переходом от ощущения военной безопасности к развитию – у Южной Осетии, к сожалению, возникли проблемы. Мне кажется, что сегодняшние процессы, происходящие в Южной Осетии – это и досрочные выборы, и появление в республике Марата Камболова – представляют собой попытку перейти к парадигме развития, чтобы качественно работали и государственные институты, и контакты с Россией, чтобы люди не только уезжали, но и оставались в республике. На мой взгляд, именно этот круг вопросов сейчас вышел на первый план в Южной Осетии.
– Если говорить о стабильности в Южной Осетии, невозможно не затронуть отношения с Грузией, которые напрямую формируют региональный контекст безопасности и доверия. На ваш взгляд, как текущее состояние грузино-осетинских отношений влияет на перспективы устойчивого мира на Южном Кавказе? И может ли локальная стабильность в конфликте Южной Осетии и Грузии иметь некий мультипликативный эффект для всего региона?
– Мультипликативный эффект, конечно, есть и будет, потому что время, когда грузино-осетинский конфликт был делом исключительно Тбилиси и Цхинвала, уже достаточно давно прошло, и случилось это даже не в 2008 году, а еще раньше. Этот конфликт, понятное дело, касается отношений России и Грузии, а если говорить шире, то и отношений России с Западом, НАТО, потому что во многом Грузия стала форсировать эту евроатлантическую интеграцию, объясняя это нерешенностью осетинской проблемы.
Если говорить непосредственно о грузино-осетинских отношениях, то какие-то официальные контакты между Цхинвалом и Тбилиси ограничены Женевскими дискуссиями. И вроде бы недавно прошел 67-й раунд этих дискуссий, где все участники отметили важность их проведения, однако, по сути, ключевой вопрос, который в этом формате обсуждается, а именно подписание соглашения о неприменении силы, до сих пор не решен.
Говоря об отношениях Цхинвала и Тбилиси, важно также упомянуть один очень любопытный эпизод, связанный с грузинским оппозиционным деятелем Николозом Гварамией. На днях он заявил, что Грузии надо пересмотреть подходы к Абхазии, и даже вспомнил Никола Пашиняна (премьер-министра Армении – ред.), отказавшегося от Карабаха, произведя эффект разорвавшейся бомбы. Внутри страны его сразу же обвинили в предательстве, пашинянстве и т.д., но самая интересная деталь, на которую мало кто обратил внимание, – это то, что Гварамия львиную долю интервью посвятил Абхазии, ничего при этом не сказав о Южной Осетии.
И такой подход, между прочим, для Грузии весьма типичен. Там время от времени возникает некий дискурс об уступках Абхазии, но при этом о Южной Осетии сохраняется какой-то молчок. Раз за разом на новых исторических этапах грузинские интеллектуалы считали и продолжают считать осетинский формат и фактор менее важным. И мне кажется, пока это препятствие не будет преодолено, настоящий диалог между Цхинвалом и Тбилиси вряд ли возникнет.
А то, что этот диалог состоится – это факт. Вопрос в том, когда и насколько критична будет задержка в этом процессе. Кроме того, на мой взгляд, полноценный разговор невозможен, если в нем будут участвовать только Тбилиси и Москва. Представление, согласно которому ребята из "Грузинской мечты" поедут в администрацию президента России и порешают вопросики, является некоторым упрощением. Без полноценного диалога с участием Южной Осетии и Абхазии вряд ли что-то получится.
– Сергей Мирославович, как вы считаете, с чем связана такая позиция Тбилиси? Почему Грузия смотрит на Абхазию, грубо говоря, более серьезным взглядом, а Южную Осетию игнорирует?
– Южная Осетия и Абхазия – это все-таки очень разные проекты. Эксперты, политики, участники все тех же Женевских дискуссий называют их через запятую, но это очень разные истории. Такое отношение в Грузии к осетинам, наверное, отчасти связано с их лучшей интеграцией в грузинское общество. Если мы возьмем Грузинскую ССР последних лет существования СССР, то ведь осетин за пределами Южной Осетии проживало даже больше, чем внутри нее. При этом в Грузии у осетин была достаточно большая община, чего нельзя было сказать об абхазах. То есть у грузин было понимание, что осетины вроде близки и понятны, с абхазами же у них (грузин – ред.) существовала большая дистанция.
И вот это представление грузин о том, что с осетинами им проще, создает иллюзию того, что достаточно просто вспомнить немножко прошлое, и все пойдет, все наладится. Не думаю, что это тот вариант, который возможен. Грузинские интеллектуалы и политический класс, мне кажется, с трудом понимают и адекватно оценивают те изменения, которые произошли в грузино-осетинских отношениях за период после распада Советского Союза. Это, кстати, касается не только отношений между такими субъектами, как Грузия и Южная Осетия, а в целом отношений между грузинами и осетинами.
К примеру, когда я приехал в Южную Осетию в 2004 году, многие жители республики говорили мне о том, что они думали и надеялись, что Грузия со времен правления Звиада Гамсахурдии поменялась. Однако тот год показал, что это не так. И мне кажется, что эта психологическая травма Южной Осетии 2004 года, недооцененная на самом деле до сих пор, стала причиной событий августа 2008 года.
И то, что в Грузии до сих пор не меняется фундаментальное отношение именно к осетинам, а даже не к Южной Осетии как таковой, играет очень трагическую роль. Чем быстрее придет понимание того, что нужно разговаривать на новых условиях, а не на тех, которые были при дедах-прадедах, тем быстрее начнется диалог, который хоть и не будет простым, но будет очень важен.
– Если говорить о роли России, то, если до августа 2008 года она выступала просто неким союзником Южной Осетии, то после него она уже стала главным гарантом безопасности Южной Осетии и Абхазии. Что вы можете сказать о роли России в поддержании стабильности в регионе и какие стратегические интересы она преследует при этом?
– Стратегический интерес России на Кавказе – это, собственно говоря, безопасность своих южных рубежей, своего соседства. В этом смысле российская политика очень сильно отличается от всех внешних игроков. И дело не в том, что она (политика России – ред.) лучше, чем у других, речь идет о другом. Просто для США Кавказ – это часть более крупных пазлов, где еще есть центрально-азиатская часть, ближневосточная и т.д.
Для России же Кавказ – это непосредственно соседство и не просто соседство, а братство. Нас (Россию – ред.) ругают за имперскость и прочие вещи. Но даже если мы строго посмотрим на межгосударственные границы, возникшие после распада СССР, как можно отделить Южную Осетию от Северной, которая входит в состав России? Поэтому когда возник грузино-осетинский конфликт, Россия смотрела на него не только через геополитическое измерение, но и через внутриполитическое измерение. Потому что для России Кавказ – это совсем не то, что для США или того же Китая. Для России Кавказ является частью, в том числе, и внутренней политики.
Если говорить чисто о южноосетинском направлении, то роль Москвы в конфликте Цхинвала и Тбилиси, конечно, менялась в течение лет. Долгое время Россия смотрела на Южную Осетию и ее проблемы с определенной эмпатией, но при этом пыталась играть роль арбитра и дистанцироваться, балансировать аккуратно между Сухумом, Цхинвалом и Тбилиси. Однако, когда в начале 2000-х гг. началась разморозка конфликта, когда Россию начали пытаться вытеснить из региона, она, конечно, не могла на это смотреть спустя рукава. И этим и было во многом продиктовано решение о признании независимости Южной Осетии и роли гаранта ее безопасности.
– Свои интересы на Южном Кавказе имеет не только Россия, но и Евросоюз, США, Турция, Иран и другие внешние игроки. При этом мы видим, насколько позиции России и других акторов в регионе отличаются. На ваш взгляд, как конкуренция Запада, России, а также влияние в регионе Турции и Ирана может изменить баланс сил на Южном Кавказе?
– Если мы рассматриваем ситуацию на Кавказе только в геополитическом разрезе, то она, конечно, сложнее, чем просто конфликт России и Запада. Было время, когда этот формат, который можно назвать региональным ремейком Холодной войны, действительно существовал, однако сейчас все гораздо сложнее.
Потому что сегодня мы видим, к примеру, позицию Турции, которая не всегда совпадает с позицией Запада. Мы также видим определенные, так сказать, бодания Турции с Францией, США и т.д. Мы видим, как США заметно усилились на армяно-азербайджанском направлении, как они пытаются предстать главными миротворцами, позиционируя свой логистический проект TRIPP (маршрут Трампа во имя мира и процветания – ред.) не просто как логистику транспорта, а как некий ключ к решению застарелого армяно-азербайджанского конфликта.
Если говорить про Иран, то он, конечно, сейчас очень сильно занят противодействием американским устремлениям, но, надо сказать, не забывает о Южном Кавказе и при удобном случае напоминает, что этот якобы логистический проект TRIPP весьма сильно вредит иранским интересам. И Иран, кстати говоря, с опаской смотрит на укрепление тюркского тандема Турции и Азербайджана, потому что там исторически очень сложные отношения.
Главный риск на Южном Кавказе, на мой взгляд, заключается в том, что сейчас там происходит мультипликация разных конкуренций, в том числе и не очень подвязанных непосредственно к самому региону. К примеру, возьмем Китай – еще пять лет назад мы упоминали его в контексте Южного Кавказа через запятую, сегодня же у него три соглашения с Грузией, Арменией и Азербайджаном, и он продолжает наращивать эти контакты. Нечто похожее можно сказать и об Индии и Пакистане.
Поэтому основной риск, связанный с будущим Южного Кавказа, заключается в этом наслаивании разных конкурирующих проектов. Какой из этой ситуации выход? Прежде всего, сами страны региона должны как-то понимать свою значимость и субъектность. Конечно, хорошо, что есть всякие фоновые игроки, но странам Южного Кавказа самим нужно навести порядок в своем саду-огороде.
– Южный Кавказ – это не только Южная Осетия, Абхазия и Грузия, это еще Азербайджан и Армения с их неоднозначной в последнее время политикой. Как вы думаете, какие механизмы посредничества и гарантии могли бы быть приемлемы для выработки общей стратегии мира с учетом интересов всех сторон?
– Как мы видим, прежние механизмы ушли в прошлое. Больше нет той же Минской группы ОБСЕ, она официально прекратила свое существование. Азербайджан выиграл военное противостояние с Арменией, поэтому перестал нуждаться в России. Армения проиграла и тоже перестала нуждаться в России как в модераторе.
Однако нужно понимать, что и Баку, и Ереван не перестали нуждаться в Москве как в экономическом партнере. Честно говоря, я бы также не выбрасывал и вопросы безопасности – в Азербайджане и Армении как-то поспешили посчитать неважным проекты с российским участием.
Как все это можно урегулировать? На мой взгляд, нужно думать прежде всего о своих национальных интересах, а не пытаться представить свою страну частью некоего глобального плана. А когда ты думаешь о себе, ты должен рассчитать свои ресурсы, смотреть, что делают твои соседи, и уже в этом ключе что-то выстраивать. Наверное, так можно выйти на какое-то достойное решение.
– Сергей Мираславович, на ваш взгляд, как Россия будет выстраивать свою политику на Южном Кавказе в зависимости от дальнейшего развития ситуации в Грузии, Армении и Азербайджане?
– Сейчас мы видим, что Кавказ не является самым главным направлением внешней политики России даже на постсоветском пространстве, не говоря уже в целом о глобальном. Конечно, на политику России на Южном Кавказе влияет ситуация по Украине. Она, конечно, не на все вопросы дает ответы, но какая-то позитивная для России динамика специальной военной операции повлияет на многое.
Говоря о Грузии, я бы не стал утверждать, что там полностью возобладала прагматика. В Грузии есть люди, которые прагматично не думают и не мыслят, таких довольно много. Даже на выборах примерно треть избирателей голосовала за условного коллективного Саакашвили. Я думаю, поэтому Ираклий Кобахидзе (премьер-министр Грузии – ред.) и компания не форсируют диалог с Россией, хотя он очевидно назрел.
То же самое происходит и в Армении. Пашинян получил 49% или, пускай будет, 50%, сформировал однопартийное правительство. Но означает ли эти 50% – абсолютную поддержку всего общества Армении? Почему, если Пашинян так уверен в своей поддержке, он открывает эти уголовные дела по отношению к бывшим и нынешним президентам и депутатам? Значит, есть неуверенность.
Поэтому я бы не зарекался от разных вариантов. И здесь, мне кажется, ключевая задача России – быть готовым к разным вариантам. При этом, конечно, многое зависит не от просто реактивности, а определенной проактивности, того, что Россия может предлагать. А предлагать она может не идеализированное партнерство, а партнерство, выгодное именно с точки зрения соседства, а не каких-то абстрактных глобальных тем. Такие установки, на мой взгляд, можно было бы транслировать, и они могли бы найти понимание не обязательно даже у руководителей каких-то кавказских государств, а у тех людей, представителей политического класса, для которых их страны и перспективы развития не являются пустым звуком.
