"Надеюсь, отцу не было бы за меня стыдно". Коста Дзугаеву - 70

К 70‑летнему юбилею мы встретились с Коста Георгиевичем, чтобы поговорить о том, что делает человека человеком: о детстве в Цхинвале, выборе между точными и гуманитарными науками, философии, которая подкрепляла политические решения, военных воспоминаниях и русской цивилизации. Поговорили также о литературе, незавершенных рукописях и о том, что значит быть полезным Отечеству в семьдесят лет.

– Детские воспоминания у меня хорошие. Вообще советское время было как раз таким, где всем детям было хорошо. Особенно в Цхинвале. Во-первых, я всегда с удовольствием вспоминаю свое детство в нашем родном тупичке, где вырос. Я вырос в Военном тупике (одна из улиц Цхинвала – ред.). Наверное, это страшно звучит. Там была целая туча молодежи в то время, еще и интернационал целый – и осетины, и грузины, и армяне, и русские, даже украинцы были. Вот Убоженко (известная в Цхинвале семья фотографов – ред.), например, это, можно сказать, наполовину русифицировавшиеся, наполовину осетинившиеся украинцы. Пять поколений уже здесь живут. И мы таким детским интернационалом росли. Это была, мне кажется, первая житейская школа, которую я с большой теплотой вспоминаю.

Второе, что я вспоминаю – это река Лиахва, на берегу которой был свой отдельный специальный как бы мир, куда мы, мальчишки, бегали. Меня туда приводил старший брат Лева Басаев, но потом я уже сам начал ходить. Там я научился, или, можно сказать, мне это дали, чувству справедливости. Там с этим было очень строго. Старшие парни обычно строжайше смотрели за младшими. Это чувство справедливости естественным образом закладывалось в наши детские сердца. Вот, могу такое вспомнить, как всякий нормальный человек, выросший, во-первых, в Советском Союзе, а во-вторых, в наших цхинвальских условиях. Эти два чувства я с детства вынес. Это чувство братского отношения между людьми и чувство справедливости.

– Тут я должен сказать, что считаю философию сугубо точной наукой. Ее и гуманитарной можно при желании назвать, конечно. Но сердцевина философского знания, то, что мы называем категориальный анализ, даже сильнее математики. Это гораздо более строгая в этом смысле научная дисциплина, в том числе и в логических конструкциях. Ну и в понятийном аппарате тоже. А так, знаете, музыка – это ведь тоже своего рода универсальный язык. И я благодарен до сих пор родителям, а особенно моей старшей сестре Дзерассе, что они меня заставили все-таки музыкой заниматься. Когда я окончил музыкальное училище, его легендарный директор Феликс Алборов настойчиво меня толкал в Москву поступать дальше по музыкальной линии, но я чувствовал, что это все же не мое. Так, для общего развития, для образования это, конечно, полезно. Всем советую. Но меня больше привлекало точное мышление.

Математику я очень любил еще с первых классов школы. Когда в шестой школе открылся математический класс, я пошел туда. Но преподавание было тогда, конечно, мощное, если сравнивать современную систему преподавания. Я уже не говорю о западной, где, по сути, преподавание ведется только в очень дорогих элитных учебных заведениях. А для людей там, собственно, нет преподавания. А в Советском Союзе это все могли получить. Вот я обычный провинциальный мальчишка, но для меня была открыта дорога. Надо было лишь работать над собой.

Я часто вспоминаю наших великих философов, пять докторов наук, которые здесь работали. Это же феномен. В больших многомиллионных республиках не было пяти докторов наук. А в Цхинвале на 70 тысяч осетинского населения было пять осетинских докторов философии. Это уму непостижимо. И почти все были сельские мальчишки. И я тоже пошел этой дорогой, и все возможности мне для этого советская власть дала. И даже деньги платили. Когда я учился в Киеве в аспирантуре, получал сто полновесных советских рублей стипендии. На сто рублей тогда можно было спокойно и хорошо жить. И учиться, естественно. Кандидатскую там подготовил. Сегодня, я надеюсь, что еще кое-что у меня незавершенное есть, именно в философском плане. И если бог даст, то я еще поработаю.

– Я вижу, вы действительно капитально подготовились к нашему сегодняшнему разговору. Это очень просто, можно сказать. Есть базовая категория движения. Из нее поднимается следующая – категория развития. Развитие показывает, как система усложняется от простого к сложному. А вот сама организация показывает, как именно происходит развитие, то есть как осуществляется организационное изменение, каким способом оно изменяется. Это передовой край, можно сказать, науки. И в том числе, если взять его выход на общественную практику, то вы же слышали выражение "организационное оружие". Этим оружием был уничтожен Советский Союз, наша большая, добрая и светлая Родина.

Этим оружием сегодня пытаются уничтожить Россию, но сегодняшняя Россия тоже освоила и знает, что это такое. Идет колоссальная битва сейчас. Она не только на полях специальной военной операции идет. Эта битва идет прежде всего в концептуальной сфере. И философы для того важны и нужны. Вы думаете, почему Александра Дугина, одного из ведущих российских философов, пытались убить? Потому что враг очень хорошо знает, что все решают в конечном счете мозги. Нам сегодня нужны философы.

– Это была настоящая трагедия. Но я-то еще относительно молодой человек был. А для старшего поколения это было смертельно. И многие ведь не перенесли. Я в Цхинвале массу примеров знаю, когда не выдержали люди. Представьте себе, вы всю жизнь боролись за что-то, в данном случае за огромную державу, в которой худо-бедно, но была реализована идея социальной справедливости. Это не то, как сегодня мы видим, когда несколько процентов людей загребли под себя 60-70 процентов народного добра. Так не должно быть. А тогда была справедливость, но тут вдруг нам предложили такую жизнь, которая для старшего поколения была просто невыносима. Но нам пришлось этот вызов принять, потому что другого выбора обычно история не оставляет. Или ты действуешь, или ты исчезаешь. И нам удалось, по сути дела, невозможное. По всем расчетам Южная Осетия не имела шансов на спасение. Но мы это сделали, и сегодня у нас есть признанная республика.

– Еще раз я должен вас поблагодарить за вопрос и фундаментальную подготовку. Действительно, надо же было понимать, что делать. Мы же государство никогда не создавали. Мы не знали, что это за процесс. Но в этом смысле у меня, как специалиста-философа, было определенное чисто техническое преимущество. Я читал много об этом, начиная с знаменитого труда Платона "Государство", и других известных авторов; Макиявели, например, очень интересен в этом смысле. Когда мы приступили уже непосредственно к государственному строительству, то первая и главная задача для всякого государства – это создать его силовой стержень. Наша республика выросла постепенно из сложного и противоречивого взаимодействия боевых групп. В них была сила. Где оружие, там сила. И, пожалуй, если я что и сделал, внеся небольшой вклад, то считаю, что это он и был. Я сумел этих руководителей боевых групп собрать в единый орган. Мы его назвали Советом командиров боевых групп. Первоначально он был абсолютно неформальный. Потом мы ему придали статус при Верховном Совете. Тут не могу не упомянуть, что первое собрание Совета командиров состоялось у нашего бывшего президента Эдуарда Кокойты в его кабинете, он тогда был секретарем горкома комсомола. Собственно, вокруг этого ядра уже наросли государственные структуры. Это был очень интересный процесс. И, кстати говоря, трудный процесс, потому что все новое всегда трудно делается. Были и кризисы власти, причем довольно серьезные. Но, хочу подчеркнуть, у нас всегда хватало ума и уважения друг к другу настолько, чтобы не решать эти кризисы силой. Они, в конечном счете, всегда решались политически. Очень надеюсь, что и дальше так будет.

– Конечно, далеко не у всех первоначально. Были очень своенравные, своевольные ребята тоже. Но я немножко постарше был, поэтому как-то все же они прислушивались. Тут я должен подчеркнуть еще один очень важный момент. Дело в том, что я понимал, что это необходимо делать, но поручил мне это сделать наш выдающийся гражданин, земляк, вклад которого, мне кажется, еще не до конца оценен, Котаев Григорий Сесеевич, столетие которого мы отмечаем в этом году. Мы-то его знаем как художника, а он был очень эффективный общественный и политический деятель. Но в начале 90-х годов, по понятным причинам, люди старались как-то не показываться, потому что шла война, террористическое противоборство, на нас давление оказывалось сильнейшее. Поэтому Григорий Сесеевич старался оставаться в тени, как и все, собственно, действующие лица. Но именно он был инициатором, который сказал, что пора создавать военно-силовое политическое ядро. И выполняя его поручение, мы с Эдуардом Джабеевичем это дело и начали.

– Я говорил, что советская система образования все же готовила хороших специалистов. У нас были хорошие юристы. Они очень точно отработали юридическую сторону вопроса. Я уже рассказывал, сейчас напомню в двух словах. В середине 90-х, когда здесь появилась пресловутая ОБСЕ, которая в 2008-м очень предательски себя повела, у них тоже были такие люди, которые занимались юридической стороной вопроса. Я как-то раз к ним официально обратился от имени южноосетинской стороны и предложил провести международный юридический анализ всех документов, которые нами принимались с самого начала национально-освободительного движения. Они сначала обрадовались, что "вот сейчас мы вас выведем на чистую воду". Но месяца через два, когда их юристы этот вопрос, как я понимаю, до косточек разобрали и убедились в том, что придраться не к чему, то ответ был таким, что "мы вам официально не отвечаем, но в общем-то сказать нечего". Мы сегодня можем с полным правом сказать, что с первой буквы до последней точки все принимаемые нами государственно-правовые документы полностью соответствовали юридическим нормам и того времени, и сегодняшнего тоже.

– Для анализа этих процессов, о которых вы говорите, конечно, нужен понятийный инструмент. Причем не один, а желательно несколько, чтобы можно было разными способами выявлять ту истину, которая нам нужна, чтобы правильно двигаться, чтобы принимать правильные решения. Сегодня, как я вижу нашу проблему и ситуацию, в которой мы находимся, самый сильный и философски отработанный инструмент – это то, что мы называем цивилизационный подход, то есть теория цивилизации. Она, собственно, хорошо известна. В России это был Данилевский, выдающийся мыслитель. Исторически я считаю его первым разработчиком этого направления. У англичан в этом смысле обычно упоминают Тойнби, который дал свою классификацию. Тот же Дугин, у которого более 20 томов цивилизационного анализа по всем бывшим и существующим цивилизациям человечества. Я считаю, что эта теория нам дает объяснение того, что сейчас происходит. Объяснение, начиная именно с фундамента.

Кавказ в этом смысле – это нервный узел. Это сплетение огромной массы интересов разных цивилизаций. Одно время русская цивилизация доминировала на Кавказе, имела бесспорное преимущество, и по сегодняшний день, кстати говоря, очень многое из этого российского присутствия все же сохраняется. В той же Армении, Азербайджане, да и в Грузии тоже. Иран долгое время тоже находился весьма, так сказать, близко к русской цивилизации. Но на сегодняшний день мы можем уверенно сказать, что Иран тоже позиционировался как цивилизация. Война, которая там сейчас, будем надеяться, что закончилась, осталась не понята теми, кто ее начал. Они не понимали, что нападают не на государство, даже не на народ, они напали на цивилизацию. А цивилизацию так победить невозможно. Ее можно победить только так, как пытались победить русскую цивилизацию, то есть залезть ей в душу изнутри. Это тоже давно хорошо известно, что русскую цивилизацию, Россию, как историческую целостность, ее невозможно повалить извне. Ее можно только изнутри постараться как-то развалить. Периодически это получалось, но все равно она обратно собиралась. Именно потому, что это тоже цивилизация. Нам часто говорят, что Россия – это часть Европы. Слушайте, Европа – это отдельное что-то.

– Вот именно. Россия в этом смысле самостоятельная, очень мощная, самобытная, очень интересная и высокоразвитая цивилизация. Мы, как народ, духовно являемся частью этой большой цивилизации. Сегодня ее иногда называют русский мир, может быть это не очень точное название. Я больше хочу и стараюсь оперировать все-таки такими более точными терминами – российская культурно-цивилизационная платформа. Она большая, там много народов, и для нас это тоже большой общий дом.

– Это тоже интересно. Дело в том, что в Америке все-таки еще не наработана традиция философского мышления. Соединенные Штаты – это набор очень разных, отдельных государств. Мы их воспринимаем как одно большое государство – США, но у них не сложилась исторически эта общая цивилизационная платформа. Мы сегодня часто говорим "англосаксы", их цивилизация, но это очень размытое понятие. И надо еще смотреть, центр в этом смысле в Америке или все же в Лондоне. Потому что Америка – это же производная, по большому счету, от Великобритании. А те давние, можно даже сказать, древние культурно-исторические сообщества стали цивилизациями в процессе своего развития, в первую очередь потому, что они сумели развить в себе высокую культуру мышления.

Философия – это высшая культура мышления. Цивилизация – это, прежде всего, понимание мира, в котором ты живешь, в самой его глубине. Есть огромные народы, которые, к сожалению, не смогли выработать в себе эту высшую культуру. Я сейчас не буду приводить пример, чтобы никого не обидеть. У осетин исторически все-таки есть эта традиция философского мышления. И мы в этом убедились, когда начали работу над осетинским философским словарем. Работа над ним тоже вот-вот завершится.

– Вы знаете, с одной стороны, этот вопрос из нашей новейшей истории и о нем можно очень много говорить. С другой стороны, это такая острая политика… Тем более, представьте себе 90-е годы. Только закончилась война. Только-только начались хоть какие-то контакты между грузинской и осетинской сторонами. И в этих чрезвычайно напряженных условиях нам пришлось вести этот диалог. Естественно, конечно, под патронажем западным и российским. Или наоборот, российским и западным. Иногда одна сторона больше обращала внимание на наши дела здесь. Иногда другая сторона. А мы постепенно-постепенно этот процесс вели.

В ходе этих дипломатических контактов, хотя стороны не называли друг друга в принятой дипломатической терминологии – грузины же нас не признают по сегодняшний день – мы постепенно вырабатывали точки, начиная от которых можно было хоть о чем-то говорить. И я с гордостью вспоминаю, что документ, о котором вы и упомянули в плане вашей профессиональной подготовки к нашей встрече, действительно был прорывным. В то время нигде ничего такого не было. Только мы сумели его тогда сформулировать и, более того, подписать. На фундаменте этого документа тогда удалось много чего положительного сделать в грузино-осетинских отношениях. Я обычно в первую очередь привожу пример, связанный с живыми людьми, как говорится. Из грузинских тюрем нам тогда удалось вытащить, то ли 14, то ли 16 осетинских парней, которые там гнили. Это одно из последствий отработки этого документа. Плюс целый ряд гуманитарных и других последствий.

Собственно, конфликт как таковой уже к концу 90-х годов шел к затуханию. Может быть, даже виднелись некоторые контуры урегулирования. Но потом на Западе поменялись политические ветры, и США решили сменить власть в Грузии. Устроили "революцию роз" и вместо Эдуарда Шеварднадзе поставили Саакашвили. Что дальше было, мы все хорошо знаем.

– Вы знаете, я не могу себя признать писателем. До отца мне далеко, как до неба. Это не более чем желание что-то написать о друзьях. "Огнестрельное оружие" я даже издал по-моему в 1996 году. А второй роман не издан. Кусочками его иногда публикую. Две или три главы опубликовал. Может быть, тоже подсоберу и издам. Он тоже о моих друзьях и наших событиях.

Более серьезно я отношусь к научной фантастике. Могу признаться, что ею занимаюсь посерьезнее. Даже не как писатель, а именно как ученый. Потому что научная фантастика в Советском Союзе была очень развитым жанром. Наверное, самый развитый в мире. В Соединенных Штатах тоже были сильные тогда писатели-фантасты. Кстати, Япония тоже весьма фигурировала. Сегодня Китай вышел вперед. У них очень сильная научная фантастика. В России только в последние годы начала возрождаться именно научная фантастика. Это серьезная вещь. Все сегодняшние явления науки, техники и много чего были предсказаны еще в 60-70-х годах в научной фантастике.

На Западе самый известный был футуролог в этом смысле Артур Кларк. А у нас те же Стругацкие, Ефремов – выдающийся вообще был человек. Беляев – классика научной фантастики. Или, скажем, "Гиперболоид инженера Гарина". Это же про лазеры. То есть это серьезный жанр на пересечении писательства и науки. Вот этим я, в общем-то, занимаюсь. У меня есть несколько таких научных материалов, которые ждут издания. Я хочу все же выпустить книгу об отце. Как только этот огромный проект будет завершен, хочу заняться научной фантастикой уже поближе.

– Я лучший игрок в волейбол в нашей республике. Недавно был турнир на кубок ректора. Я играл за МВД. Они подписали со мной контракт, звание дали. Какое не скажу, потому что будут завидовать. И единственный матч, который я проиграл со своей командой, был против наших студентов. У меня совести просто не хватило выиграть у родных студентов в волейбол. А так мы заняли почетное третье место. Так что я получил большую медаль. И диплом дали. Еще можно похвастаться кое-чем, но давайте уж на этом, наверное, остановимся.

– Я нескольким своим близким друзьям уже признавался в том, что рубеж 70-летия оказался психологически довольно трудным. Помню свои 60 лет, 50 лет. Тогда были совсем другие ощущения. А 70 лет, знаете, это уже немало. Поэтому я еще не знаю, что значит жизнь после 70-ти. Какое будет дальнейшее служение нашей республике, нашему народу. Обычно я такого рода свои высказывания завершаю одной фразой – ныфс мæ ис æмæ мыл мæ фыды зæрдæ нæ фæхудтаит (надеюсь, моему отцу не было бы за меня стыдно).