15:04 24 Сентября 2017
Прямой эфир
Последнее лето

Последнее лето

Из личного архива Д.Биазарти
Колумнисты
Получить короткую ссылку
Дзерасса Биазарти
1468140

Это лето запомнилось во всех мелочах, как яркий сон. Потому что следующее не наступило никогда

Одну часть жизни мы c надеждой и жадностью ищем что-то новое. А другую — с такой же страстью пытаемся отыскать что-то старое. И в первом, и во втором случае часто терпим разочарование. 

Так и существуем, застряв между двумя наказами: ходить дорогами, которыми ходим и не возвращаться в те места, где были счастливы.
Какое лето лучшее? То, которое уже не вернуть.

В доме у каждой комнаты свой запах. Гостиная пахнет старыми книжными шкафами. Они открываются и закрываются с легким скрипом и дребезжанием стекол в дверцах. Сладкой пылью и фиолетовыми чернилами, которыми давно никто не пишет в этом быстром мире. Выгоревшей бумагой и блокнотными записями мальчишек, которые давно выросли: что читали, кого любили…

Огромный стол с резными ножками накрыт скатертью, на нем вазочка с конфетами, но только для красоты. Их нельзя есть, им лет сто, не меньше. И они пахнут старостью. А вот сервант с чайной посудой, но из нее никто не пьет, она вся кому-то подарена. Красная в горошек — дяде на юбилей, белая в полоску — отцу на выпускной. Кувшин в виде рыбы, хватающей воздух открытым ртом — невестке на свадьбу. Забирать подарки нельзя, они хранятся здесь, в серванте, в гостиной, в доме. Это такой ритуал. Бабу любит проводить экскурсии и рассказывать, что — кому. Чтобы выучили наизусть где — чье и потом без нее не перепутали.

Бабушкина спальня пахнет массивным дубовым шифоньером, и валерьянкой. Днем спальня закрыта на ключ. За замкнутые двухстворчатые двери, выкрашенные в белый цвет, нет хода ни детям, ни внукам. Наверное, она хранит там золото, которое останется кому-то в наследство. Я даже догадываюсь где она его прячет — в кожаном чемодане, под кроватью.

Мне нет дела до закрытой комнаты, у меня столько дел…

Но иногда, оставив шкаф с книгами и баночками высохших фиолетовых ночей, оставив игры с ученическими перьями и старыми патефонными пластинками, я смотрю в замочную скважину. В комнате голубого цвета множество окон: на восток, на юг и море света. Занавеси чуть дышат на открытых настежь окнах, легко, почти незаметно. Кровать с пышными перинами и необъятными подушками. И тот самый шифоньер, который привезли на арбе, вслед за бабушкой, много лет назад, вместе с другим приданным.

Утром, бабу встает так рано, что мне не застать ее здесь. Только среди влажных запахов огорода и ароматов сада.

А по вечерам, когда весь дом укладывается спать, она поднимается в свою спальню и выбрав нужный ключ в кармане своего передника отпирает ее. Щелк. Вот тогда-то и можно зайти.
В комнате по вечернему особенно и волнительно: пляшут тени виноградных листьев. В одно из окон светит фонарь над воротами, вместо луны. Тусклый светильник теряется где-то под высоким потолком. Углы стен сглажены и от того почему-то кажутся мрачными.

Дубовый шифоньер открыт, пахнет чистым, вываренным, накрахмаленным бельем, переложенным сухими ветками тимьяна.

Смотрю как бабу ходит туда-сюда по комнате. Возится, выдает кому-то из домочадцев свежее, белоснежное белье в сиреневый цветочек.

Заглядываю под кровать, у стены тот самый чемодан. Любопытно, что в нем, но я молчу. И она молчит. Не время значит.

Еще одна спальня в доме — родителей, они живут в ней, когда мы приезжаем. Здесь пахнет побелкой, и чем-то неуловимым, неясным, неким домашним волшебством. Все просто. На кровати клетчатый плед, на полке зеркало в красной круглой рамке. Холодная печь в углу. На стене ковер — по зимнему лесу мчат лошади, запряженные в сани. За санями бежит стая голодных волков, возничий неистово подгоняет лошадей, мужчины в санях отстреливаются, один подстреленный зверь, скуля и визжа, катится по снегу.

Доедут они до дому? Оторвутся ли?

Лес совсем рядом, вон он, виден из окна. Лес, куда уходят и не возвращаются. Деду ушел туда охотиться и больше не вернулся. Так сказала бабу. А дом опустел. Странно, я вроде уже и не помню его лица, но помню что-то такое, чего "вдруг" не стало. Что-то, что вроде и не замечаешь, когда оно есть и не знаешь, как оно зовется. Узнаешь лишь потом, когда исчезает.

Словно ищешь под диваном любимую игрушку, тянешь руку, а хватаешь пустоту.

Из окна самой уютной комнаты с клетчатым пледом на кровати я подолгу смотрю на темный лес, и он полон жути. Это по нему бегает стая голодных волков.

На полу серебристая шкура того волка, которого подстрелили. Она тоже пахнет. Шерстью, лесом, снегом. Сажусь на дощатый пол и провожу рукой по шкуре. Они по всему дому, во всех спальнях, лежат у кроватей, у диванов и у тахты.

Третья спальня нелюбимая. Она огромная и пустая. В ней две кровати по над стенами, черная печь, летом холодная и одинокая. И черный угол потолка, там осенью протекла крыша. На стене портрет деду и его шляпа, а в углу деревянная трость. Это его комната. Здесь пахнет смертью до сих пор. Я чувствую этот запах, как все дети.

Вечером Бабу идет закрывать ворота, я увязываюсь за ней. Она выходит на улицу, и я тоже. На улице соседские дети играют в прятки. И я с ними. В темноте, в шелесте лип, в запахе туты ноги заплетаются, голова кружится от счастья.

"Ацырухс! — кричит бабу от ворот, — пойдем в дом, не гуляй в темноте, а то будешь гулящей!"

Соседки хохочут.

И я потом всю жизнь боюсь темноты, боюсь, стать "гулящей"… "Гулящие" — это кто-то, кто выходит в ночь из дома и не находит дороги назад.

"Зачем зовешь меня Ацырухс?", — спрашиваю.

"А мне так больше нравится", — отвечает.

Над нами несутся звезды. Громада звездного неба с невероятными сияниями и звездопадами кружит голову. Небесный свет навевает сны.

Я смотрю внимательно, пристально и вдруг вижу, как звезда летит по небу. Не исчезает, не меркнет, летит куда-то в немыслимое пространство. А за ней еще одна. Два светящихся огонька.

"Бабу, смотри, летит, что это?"

"Я в детстве тоже их видела, летали себе по небу. Говорят, это мать и дочь. Следуют друг за другом, спешат куда-то и всегда вместе".

Бабу долго смотрит на небо и вдруг закрывает глаза передником. Что-то происходит, но что мне не понять.

Вокруг темно, в темноте приглушенные летним вечером голоса детей и соседей. Калитка открыта, а за ней еще темнее. Чернота во тьме. Мы с бабу ныряем, проваливаемся словно в колодец, накрытый виноградом. И в этот миг нас нет нигде, ни на улице, ни в доме. Ни звезды, ни люди не видят нас, мы спрятались от целого мира.

Лето жарит. С утра до вечера.

Пронзительное, свежее утро с запахом мокрой кинзы и петушиных оров. Я просыпаюсь в этом удивительном мире, вскакиваю с постели и бегу по теплому полу. Один прыжок по веранде и дальше перебираю босыми ногами прохладные ступеньки лестницы, спускаюсь, забегаю в столовую и останавливаюсь, вдыхаю. Внизу сладко пахнет древним, правильным миром: хлебом, свежими цветами на столе, деревянным буфетом

Стол накрыт, сияет чистотой любимая повседневная посуда с цветочками и загогулинами, залит кипятком терпкий, зрелый сыр, нарезан хлеб, белеет кепир в чашках.

Бабу нет, ни в кладовой, ни в полутемной кухне. Снова выпрыгиваю на свет и бегу в сад. По сырой траве, по дорожке, разбитой временем.
Журчит поливалка, щекочет нос влажный запах помидоров, будоражит кинза. Бабу нет и на низкой скамейке, где по утрам она обычно пропалывает посадки. Значит я успела! Я тороплюсь мимо грядок, мимо виноградных шалашей, мимо слив и яблонь, спешу в самый конец сада, в курятник, пока бабу еще там. И зачерпнув зерна из деревянной бочки под навесом, кидаюсь горстями в кур, сквозь сетку. А затем, толкнув дверцу, залетаю к ним сама. В курятнике начинается паника, куры одновременно кудахчут, мечутся, и тыкаются клювами в зерно. Уворачиваясь от петуха, которому все равно в честь нашего приезда снесут на днях голову, спешу к бабу: она в дальнем, закрытом курятнике, где куры обычно спят.

Захожу в полумрак, с опаской, осторожно, поглядывая на паутину над головой и жадно вдыхаю теплый, резкий запах птицы. И вот сокровенное: бабу и я ворошим аккуратно сено и достаем из него свежие, недавно снесенные яйца. Это нечто чудесное, необъяснимое — спрятанное в теплом сене куриное яйцо. Это тайна жизни.

Утро перетекает в тихий полдень. Город спит в тени лип и сосен. Сад мельтешит светом и тенью подрагивая на ветру. Где-то в вышине бушует море листвы. Розы замерли. Благоухают в тягучем воздухе, словно розовое варенье.

День бесконечно прекрасен, в котором я балуясь разливаю заготовленную в кастрюлях воду. Эмалированные чаны заполнены водой — это наш запас до вечера, когда дадут воду, которая здесь в дефиците, а на площади включат фонтан и светомузыку. Вокруг кастрюль кружат осы, пьют и тонут. Некоторых я спасаю. Слушаю урчание пустого уличного крана. Рассматриваю белые полосы на остролистой травке, растущей под краном — там, где влажно и сыро.

И так изо дня в день.

Обливаясь водой я оставляю влажные следы на бетонных дорожках, и гладких, теплых, каменных ступенях лестницы. И смотрю как они исчезают навсегда. Вот есть дорожка из моих следов, а вот через мгновения, следы бледнеют и исчезают. Вода испаряется, как и жизнь, быстро и незаметно.

Вот и деду, он вроде еще здесь, с нами, я чувствую его запах, его присутствие, но следы его пребывания в доме, в нашей жизни, все незаметнее и эфемернее. Я уже не могу его вспомнить его настоящее лицо, а только фотографию на стене.

И вдруг, посреди этого волшебного лета я заболеваю.

Бабу постелила мне на веранде. Лежу на накрахмаленных простынях. Они шуршат при каждом движении. Соседские близнецы залезли на крышу своего сарая по своим мальчишеским важным делам, увидели меня, смеются и машут руками. Я приподнялась на подушках и тоже машу.

Мне плохо, но мне никогда не было так хорошо. Я болею на свободе, вижу розы и сад, и черешню. Я хочу здесь остаться, здесь жить и умереть когда-нибудь… Здесь, в раю. Где деревянные приставные лестницы ведут в сердца деревьев. В высокие этажи, где живут птицы и дети, где спеет черешня, туда, где начинается другая, главная лестница в рай.
И так проходит этот странный день, долгий и нудный, а с ним и недомогание.

Утром летняя круговерть начинается заново.

Днем снова приходят соседские девочки, Аллочка с младшей сестрой, мы сидим под зеленым еще виноградом или под лестницей на старой тахте. И читаем вслух книгу из дедушкиной библиотеки. Какие-то страшные сказки, о братьях близнецах и злых колдуньях, живущих в темном лесу. Украдкой я гляжу на лес…
Может он еще вернется?

Старший брат вечно спешит по своим летним мальчишеским делам и только щелкает затвором фотоаппарата. Соседские близнецы обдирают нашу шпанку в глубине сада. И приносят нам же — угощают. Бабу ругается, а мы с подружкой придумали варить варенье, и вот все соседские несут на наш стол под виноградом вишню, и смородину, и малину, и я тоже обрываю горстями все, что растет в саду.

Мы с Севой трясем туту у ворот, собираем ее в пыли, сладкую, пыльную, иссиня-черную, моем в ковшике, выливаем прилипших мушек и муравьев в остролистую, полосатую траву….

Никакого варенья мы конечно же не сварим, а разложив по тарелкам, которые бабу разрешила вынести из дома, съедим. А еще выдавим руками сок и будем пить, и облизывать красные, сладкие подтеки, струящиеся аж до локтей.

"А приезжай зимой к нам, — говорят мне они, все мои соседи, которые поедают вместе со мной туту, и вишню, и смородину, — зимой, если тебя отпустят, мы пойдем на большую горку, она там", — и все они по очереди неопределенно машут и кивают в сторону Богири.

И неожиданно, не спросив разрешения в этот летний полдень входит зима…

Это ведь мечта, увидеть занесенный снегом Цхинвал. Закрытый на семь замков, запрятанный, запечатанный, лавинами, снегами, льдами от меня до весны, до лета.

Я представляю "большую горку"… И улицы, и дома в снегу, как на печальных картинах художника дяди Хсара. Я обязательно приеду!

"А следующим летом — продолжают они — и Аллочка, и Лидука, и мальчишки и все-все-все — мы построим большой шалаш. И пойдем в лес, вон в тот, над городом! Там есть крепость! Ты пойдешь с нами? Тебя отпустят?"

"Да! Я пойду, пойду! Конечно. Хотя мне страшно, но с вами я пойду хоть на край света…"

И так длится лето и тянется, и я наполняюсь им и расту, и становлюсь собою.

Приходит Умар и подвязывает виноград, приходит Лади в белой шляпе и тоже что-то делает, приходит Фатима и смеется, и кричит своим басом на весь дом. Постоянно звонит телефон и бабу говорит громко с кем-то про Копа, и про Рутена, ругается на Дзотца и зовет кого-то в гости. И все ведут, плетут свои неспешные разговоры в саду, в доме и по телефонным проводам, и нет им конца.

Но неизбежно каникулы заканчиваются, и как-то вечером бабу зовет меня в комнату. Я захожу, аккуратно, осторожно, потому что чувствую, что-то происходит, но что не понимаю пока…

Дубовый шифоньер открыт, и бабу протягивает мне картонную коробку. "Это тебе в приданное"

Я молчу. В голове тысяча мыслей. Открываю коробку, а в ней позолоченные чайные ложки. Мотаю головой, отказываюсь: "Отдашь потом, когда я замуж буду выходить!" — говорю.

Она улыбается грустно: "Боюсь я не доживу до твоей свадьбы. А кто тебе их отдаст после моей смерти?"

Задумывается глядя на меня, на мгновение, а потом:
"Хочу тебе кое что показать, а ты запомни".

Наклоняется и достает из-под кровати чемодан. Тот самый. У меня сердце замирает. Открывает и мы вместе склоняемся над ним. В чемодане темно-серое платье, украшенное гроздью в виде винограда, кружевные комбинации и панталоны, новые чулки и шелковый платок на голову.

"Что это?"

"Это то, в чем меня похоронить надо будет. Ты должна знать, где лежит".

Рыдая кидаюсь в ее объятия: "Не умирааааай! Мне не нужно никакое твое золото! Я и замуж не пойду!"

Бабу смеется.

"Чемодан собрала с того дня, как деду из лесу не вернулся", — объясняет.

И я понимаю, что мне нечего возразить. Мои маленькие слова тонут в вечернем, тягучем воздухе.

Стрекочут сверчки и мельтешат светлячки. Мы ужинаем в саду. Бабу растопила печь на улице и сделала пироги. И масло растаяло в сыре, а солнце в сумерках. "На следующий год, летом мы пойдем на Прис, смотреть крепость", — говорит отец брату. Мама с бабу планируют следующим летом побелить маленький домик во дворе и перемыть все, что не успели в этот отпуск.

Я вдыхаю ароматы сада и думаю о том, что следующее лето будет особенным, еще лучше, еще ярче…

Мы еще не знаем, что следующего лета не будет, никогда.

Потому, что будет война.

И это наши последние долгие, беспечные дни.

Правила пользованияКомментарии



Главные темы

Орбита Sputnik

  • Аэропорт Алматы

    Суд приговорил к штрафу в размере более 1,1 миллиона тенге гражданина России, который ударил полицейского в аэропорту Алматы.

  • Люди у памятника маршалу Советского Союза Георгию Жукову в центре Москвы. Архивное фото

    С 29 сентября открывается автобусный рейс из Москвы до Бишкека: автобусы будут отправляться два раза в неделю с московского автовокзала "Южные ворота".

  • Фура на таможне, архивное фото

    Президент Беларуси Александр Лукашенко констатировал увеличение на треть транзита грузов и пассажиров через территорию республики.

  • Граница Литвы, архивное фото

    Россия выделит 8,5 миллионов евро на приграничное сотрудничество с Литвой: программа поможет решать региональные проблемы и развивать туризм.

  • Флаги Латвии и Литвы

    Министры иностранных дел Литвы и Латвии договорились учредить Балтийскую награду за популяризацию языков, литературы и истории двух стран.

  • Президент Молдовы Игорь Додон посетил учения полигон в Бульбоака

    Президент Молдовы Игорь Додон посетил военные учения "Огненный щит – 2017", проходящие на военной базе под Кишиневом.

  • Полиция производит проверку, архивное фото

    Дипломаты России и Таджикистана обсудили массовую стычку с участием мигрантов у ТЦ "Москва" и меры по недопущению подобных инцидентов в будущем.

  • Рукопожатие

    Парламент Кыргызстана в первом чтении принял законопроект о ратификации договора о государственной границе с Узбекистаном.

  • Весы Фемиды, наручники и судейский молоток

    В Эстонии беженца из Сирии, который приехал по системе обязательных квот ЕС, приговорили к 10 годам лишения свободы за поджог жены.